Сергей кредов биография


Сергей Кредов: «Соловецкому камню на Лубянке не место» - Литфонд

В издательстве «Молодая гвардия» вышла первая в постсоветской России биография Феликса Дзержинского, обещающая стать хитом Московской книжной ярмарки (ММКВЯ-2013). Автор, известный историк и публицист Сергей Кредов, не стремясь ни демонизировать, ни обелять своего героя, создал объективный портрет на фоне эпохи. «Культура» встретилась с писателем.

культура: Сейчас активно идет процесс переосмысления советского прошлого. Выходят книги о Сталине, Жукове, Андропове. Что сподвигло Вас написать о председателе ВЧК? Кредов: В первую очередь, это крупная историческая личность, о которой можно говорить без всякого повода. Хотя, конечно, повод есть. В 2017 году русская революция отметит столетие. Во многом, думаю, этим и объясняется всплеск интереса к советской истории. К такой дате хочется подойти с новым багажом, избавившись от «кратких курсов» любой направленности. Что же касается одиозности моего героя, то, в общем-то, потомки не всегда способны рассудить правильно. Мы с вами одинаково относимся к теме репрессий и расстрелов, и от некоторых приказов, подписанных Дзержинским на посту председателя ВЧК, волосы встают дыбом. Но важно понимать, что на тот момент он был руководителем спецслужбы воюющей страны. Действовали законы не мирного времени, которые всегда примерно одинаковы. Обратимся к событиям 1812 года: в воспоминаниях Дениса Давыдова рассказывается о том, как он вместе с товарищами, бравыми гусарами, потомственными дворянами, доставлял в ставку Кутузова пленных французов. В какой-то момент адъютанты сказали — хватит: нам своих солдат нечем кормить, а вы еще этих тащите. Что гусары сделали с очередной партией наполеоновских офицеров? Конечно, расстреляли… На самом деле, в Дзержинском интересно другое. Лично для меня он является примером глубоко религиозной натуры. В идеалах, в мотивации поступков…

культура: В детстве, как известно, Феликс Эдмундович хотел стать ксендзом. Кредов: Да, и в этом нет ничего удивительного. Если вспомнить революционеров-демократов, таких как Чернышевский, Добролюбов, то в основе их мировоззрения изначально лежала религиозность… Считается, что от веры они потом отошли, но это не было отступничеством. Скорее, бунт Ивана Карамазова. Логика такая: если зло существует в мире, если проливаются слезы детей, то как Бог может с этим мириться? Бунт рождался из высоких требований, из поиска лучшего миропорядка. Дзержинский был из той породы, что появляется в годы потрясений, в переломные эпохи. Идеальный герой протеста — честный, мужественный, не струсит, не убежит, не выдаст. Такие, как он, бывают или святыми, или великими грешниками. Все зависит от того, как мы оцениваем ту идею, которой они служат.

культура: Как он пришел в революцию? Кредов: Изначально даже не в революцию, а к марксизму. Причем понимал его как вселенскую гармонию. Учился на последних курсах гимназии и после ряда потрясений, в том числе смерти матери, утратил веру в Бога. Надо сказать, для того времени марксизм был очень естественным исходом подобных духовных поисков — теория немецкого экономиста и философа наилучшим образом объясняла несправедливость мира. Недавно перечитал манифест Маркса, написанный в 1848 году — знаете, потрясающий документ в части осмысления капиталистического этапа развития общества. Он не знал, что будет после капитализма, но по части точности описания общественных процессов, происходящих тогда и имеющих место сегодня — сильная работа.

культура: Вернемся к гимназисту Дзержинскому… Кредов: Честно говоря, Феликс был лучше сегодняшних девятнадцатилетних. Романтичнее. Дворянин, человек достаточно способный, он не думал о том, как получить хлебную профессию, денег заработать. Мечтал сделать жизнь на земле лучше. Сегодня скажут — «сумасшедшая идея». Но тогда было за что бороться. Мы рисуем сусальную картинку дореволюционного прошлого и забываем, что в среднем рабочий день к конце XIX — начале XX века составлял 11–13 часов. Дзержинский являлся, по сути, правозащитником. Никого не взрывал, не стрелял в царя из толпы. Организовывал забастовки с вполне логичными требованиями: о сокращении рабочего дня, об ограничении тяжелого физического труда для детей и женщин. В Германии, например, где социал-демократическая пропаганда была разрешена, его бы не только не посадили, а даже, скорее всего, зарплату ему платили. А в Польше мальчишку хватают, избивают, требуют назвать сообщников. Он чуть не погибает в участке, но никого не выдает. Его сажают в тюрьму, а потом отправляют в ссылку. Там, заболев туберкулезом, он решает, что жить осталось недолго, и надо закончить начатое дело. Бежит. Но не скрывается за границей, а возвращается на передовую, в Варшаву.

культура: Вы сравниваете Дзержинского с Че Геварой. Тоже пламенный революционер и вряд ли большой гуманист. Но команданте остался в памяти людей романтическим героем, тогда как Железный Феликс — зловещим персонажем, символом репрессий. Кредов: Знаете, дьявол — в деталях. Дзержинский был революционером, а не карателем. И никого не пытал.

культура: А как же институт заложников, который он ввел на посту председателя ВЧК? Его легендарная беспощадность? Кредов: Заложников в 1918–1919 годах брали обе стороны: и белые, и красные. И Дзержинский, и Колчак. Вопреки распространенному мнению, Феликс Эдмундович не терпел пыток. Бывший каторжанин презирал такие методы. Даже за избиение подследственного мог поставить к стенке. На необъятных просторах могло все что угодно твориться. Люди счеты сводили. Но в Москве, в Петрограде — нет. Об этом писал Иванов-Разумник в книге «Тюрьмы и ссылки». Он долго сидел в ЧК и потом вспоминал, что ни разу не слышал о пытках. Кстати, в то время под следствием находились не только буржуи (их там было процентов 10–20), а сами большевики: чекисты — за злоупотребления, красноармейцы — за погромы. При всей его беспощадности, попасть на допрос к Дзержинскому считалось большой удачей. Он разговаривал, спорил. О нем доброжелательно отзывались даже его противники.

культура: Например? Кредов: На Западе в 1932 году вышла книга Владимира Орлова, контрразведчика, который работал сначала на Деникина, а потом был агентом белого движения в ВЧК. Он сталкивался с Дзержинским несколько раз: до революции — допрашивал. Затем — как коллега в коридорах Лубянки. Орлов писал в своих мемуарах: «Знал сотни революционеров, но таких как Дзержинский — двух-трех». Как-то Орлов приехал в Москву по делам, пришел к Феликсу Эдмундовичу, сказал, что ему негде поселиться. Тот дал ключ от своего номера в «Национале» — «Иди, живи».

культура: Как Вы относитесь к тому, что памятник Дзержинскому убрали с Лубянки? Кредов: Это просто акт хулиганства. Соловецкому камню на Лубянке не место. Он должен быть где-то, но не там. И люди чувствуют в этом фальшь. Да, Дзержинский олицетворяет ЧК, романтику рожденных революцией, но он не ассоциируется с такими личностями, как Ягода, Ежов. К тому же, Феликс Эдмундович умер в 1926-м году.

культура: Сам? Есть версии, что ему помогли. Кредов: Не думаю. Тогда еще не наступило время заговоров и интриг. Это было время хищников. Хотели бы — расстреляли. Дзержинский с молодых лет страдал туберкулезом. Да и сердце слабое. Еще в 1922-м врачи ему сказали: продолжите так работать, протянете недолго. Так и случилось.

portal-kultura.ru

Новости биографического Лохотрона им. В.В. Эрлихмана (серия «ЖЗЛ»).

Автор недавно вышедшей халтурной апологетической «биографии» Ф.Э. Дзержинского в серии «ЖЗЛ» (ответственный редактор В.В. Эрлихман) некто названный «известным историком» Сергей Кредов откровенничает в интервью ямпольской газете «Культура» с говорящим названием «Соловецкому камню на Лубянке не место». Он искренне возмущен фулиганами, убравшими в 1991 г. с Лубянской площади памятник его любимого героя, - Рыцаря Революции!

Участие Дзержинского в репрессиях им признается, но оправдывается:

«Мы с вами одинаково относимся к теме репрессий и расстрелов, и от некоторых приказов, подписанных Дзержинским на посту председателя ВЧК, волосы встают дыбом. Но важно понимать, что на тот момент он был руководителем спецслужбы воюющей страны. Действовали законы не мирного времени, которые всегда примерно одинаковы.»

Цитаты – о Дзержинском:

Лично для меня он является примером глубоко религиозной натуры. В идеалах, в мотивации поступков… Дзержинский был из той породы, что появляется в годы потрясений, в переломные эпохи. Идеальный герой протеста — честный, мужественный, не струсит, не убежит, не выдаст… Честно говоря, Феликс был лучше сегодняшних девятнадцатилетних. Романтичнее. Дворянин, человек достаточно способный, он не думал о том, как получить хлебную профессию, денег заработать. Мечтал сделать жизнь на земле лучше… Дзержинский являлся, по сути, правозащитником… Дзержинский был революционером, а не карателем. И никого не пытал… Заложников в 1918–1919 годах брали обе стороны: и белые, и красные. И Дзержинский, и Колчак… При всей его беспощадности, попасть на допрос к Дзержинскому считалось большой удачей. Он разговаривал, спорил. О нем доброжелательно отзывались даже его противники…

«культура: Как Вы относитесь к тому, что памятник Дзержинскому убрали с Лубянки?Кредов: Это просто акт хулиганства. Соловецкому камню на Лубянке не место. Он должен быть где-то, но не там. И люди чувствуют в этом фальшь. Да, Дзержинский олицетворяет ЧК, романтику рожденных революцией, но он не ассоциируется с такими личностями, как Ягода, Ежов. К тому же, Феликс Эдмундович умер в 1926-м году.»

http://portal-kultura.ru/articles/books/8496-sergey-kredov-solovetskomu-kamnyu-na-lubyanke-ne-mesto/

Еще об "известном историке" Сергее Кредове. В той же становящейся на наших глазах все более легендарной серии «Жизнь замечательных людей» он ранее выпустил хвалебное «ЖЗЛ» Н.А. Щелокова, в котором на основании тщательного изучения множества архивных документов разбил в пух и прах обвинения брежневского министра в коррупции.

Специальных исторических работ у этого известного историка нет, и, очевидно, никогда не будет, но есть другие весомые литераторские достижения:

"Сергей Кредов – писатель с удачной писательской судьбой.

«Щелокову» предшествовала его книга «Тринадцатая ночь», динамичный детектив с необычным сюжетом – покушение на президента России. Книга неожиданно взлетела по продажам – ее вдруг выставили на «горячие полки» ведущие книжные Москвы. Говорят, ее прочел Сам. Прочел и отметил".

Что касается Щелокова, то в результате глубокого исторического исследования выяснилось, что это был не только оклеветанный, но и по-настоящему ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ человек:

"По мнению Кредова, Щелоков, как один из самых эффективных министров внутренних дел за всю двухсотлетнюю историю этого ведомства, начал с того, что стал, как бы сегодня сказали, создавать команду. ....

Щелоков по нынешним меркам был очень современным человеком: активным, самостоятельным, привлекающим к работе лучшие кадры, уважающим науку, создающим условия для постоянного профессионального роста своих кадров, беспокоящимся о физическом здоровье...

«Я сделал сотни интервью, объехал регионы России, подробно исследовал все выдвинутые обвинения. Ни одно из них не подтвердилось, - рассказывает С. Кредов. – В чем тогда причины? Свою роль сыграла давняя вражда-соперничество МВД и КГБ, а персонально – Щелокова и Андропова. Новый генсек, а им становится после смерти Леонида Ильича – Андропов, решает убрать Щелокова с МВД. Дело против Щелокова начинается при Андропове. Но вскоре самому Андропову уже не до Щелокова – он попадает в больницу. Я уверен, что проживи Андропов еще какое-то время, Щелокова тихо забыли бы. Вряд ли он довел бы дело до расправы. После смерти Андропова власть переходит к Черненко – человеку, который ничего не решал – никогда не принимал самостоятельных решений, а в те годы, пожалуй, уже и не мог принимать. Какое-то время следственная группа ждала, что вот-вот скажут – стоп. Но из ЦК никаких команд не приходило, и следователи продолжили работу. Щелоков понимал, что запущенная машина уже не остановится. И тогда он предпринял единственно то, что, на его взгляд, решало проблему и сохраняло его честь, – застрелился».

Исследование С. Кредова стало неожиданностью для многих. В МВД, например, оценили книгу как честную, но несвоевременную – время реабилитировать Щелокова еще не пришло. А читатели – просто раскупили весь трехтысячный тираж. Для серии ЖЗЛ это случай редкий."

http://cigarinfo.ru/news/events/6318.html

igorkurl.livejournal.com

От красного террора Дзержинский отдыхал в Швейцарии

В издательстве «Молодая гвардия» вышла первая постсоветская биография основателя ВЧК.

В серии ЖЗЛ вышло жизнеописание Феликса Дзержинского, автор — известный историк и публицист Сергей Кредов. Появление постсоветской биографии «железного Феликса» — это событие, говорящее о том, что в российском обществе начался активный процесс переосмысления советского прошлого. Копий сейчас ломается не меньше, чем 200 лет назад, но сегодня акценты от макротем сместились к человеческим судьбам, поступкам и их причинам.

Биография Дзержинского, созданная Кредовым, не лишена субъективизма, но, в отличие от своих советских предшественников, автор уже не может игнорировать подцензурные в советское время темы. Из-за этого образ Дзержинского приобретает многогранность и выходит за устоявшиеся рамки приписываемого ему же афоризма о чекистах как людях «с чистым руками, горячим сердцем и холодной головой».

«Русская планета» с разрешения издательства «Молодая гвардия» публикует фрагмент книги Сергея Кредова «Дзержинский», посвященный отпуску героя в Швейцарии в момент разгара красного террора.

Кабинет Дзержинского в здании ВЧК на Большой Лубянке — его дом. Здесь он фактически жил до приезда в Москву жены с сыном.

На письменном столе, покрытом красном сукном, — два телефона, чернильный прибор, стопки книг, бумаг, фотография сына в рамке. За спиной хозяина кабинета — портреты Ленина и Розы Люксембург. Из-за ширмы в углу комнаты видны узкая металлическая кровать и умывальник на стене. Из мебели еще — этажерка с книгами и журналами, столик у окна, стулья и кресла.

Феликс Эдмундович высок (хотя по полицейским протоколам его рост не превышал 178 сантиметров), строен, сутуловат. По сравнению с началом 1917 года он заметно поздоровел, почти не кашляет. Дзержинский носит гимнастерку, подпоясанную широким ремнем, армейские брюки, сапоги, вычищенные до блеска. Он очень аккуратен (бывшие зэки иными не бывают). На улице его видят в солдатской шинели и фуражке с красной звездой. Враги иногда пишут, что он ходит в «грязных сапогах», «засаленной гимнастерке» — на то и враги.

В своем кабинете Феликс Эдмундович почти никогда не повышает голоса, обращается ко всем на «вы», кажется человеком с железной выдержкой. Некоторым становится не по себе от его «немигающего взгляда». Скульптор Клер Шеридан, англичанка, ваявшая бюст председателя ВЧК, отмечала в нем редкую способность долго не менять положение тела. «Выдержке меня научила тюрьма», — пояснил Дзержинский.

Однако когда Феликс Эдмундович оказывается на публике, спорит с товарищами по партии, отчитывается на заседаниях Совнаркома или ВЦИКа, его захлестывают эмоции, он волнуется, начинает говорить сбивчиво, с заметным акцентом. У него репутация человека, который слишком «лично» воспринимает критику. Нападки на ведомство Дзержинский переносит болезненно. В таких случаях он может забыть о принципиальности и броситься защищать «честь мундира», выгораживая даже сильно провинившихся сотрудников. Так было, например, в «деле Косарева».

Возвращаемся в его кабинет. Председатель ВЧК ложится спать в 3—4 часа ночи. Перед тем он может спуститься в дежурную часть и дать указание. В 9 утра он уже за рабочим столом. В московских гостиницах мест нет, там спят даже в коридорах. Поэтому своим близким знакомым, приезжающим в столицу, Феликс Эдмундович нередко предлагает свои «апартаменты» за ширмой. Сам он в таких случаях уходит ночевать к сестре Ядвиге Эдмундовне, проживающей в доме на Петровке; в ее квартире председатель ВЧК, кстати, и прописан под фамилией «Доманский». В номере гостиницы «Националь», забронированном за Дзержинским, тоже постоянно живет кто-то из приезжих.

Отправляя чекистов на задания или принимая сотрудников на работу, председатель ВЧК дает им напутствия. Какие? Знаменитая фраза про «чистые руки, горячее сердце и холодную голову» в его текстах и речах вообще не отыскивается! В первых воспоминаниях о нем этой формулы нет. Следователей он всегда предостерегает от рукоприкладства. Учит, что надо всячески подчеркивать, что чекист — исполнитель воли партии. Часто задание значительно превышает компетенцию сотрудника ВЧК (кадров ведь не хватает). Один из его молодых подчиненных, увидев на мандате, какие полномочия ему предоставляются, испугался: «А если я их превышу, ошибусь?» Услышал ответ: «Если вы ошибетесь в пользу государства, то будет хорошо. Но если превысите права в личных целях, то вы сами знаете, что будет».

В окружении Дзержинского много людей мужественных, готовых работать в тылу врага. Он им особенно благоволит. Так, неоднократно переходил линию фронта член коллегии ВЧК Павлуновский, впоследствии возглавлявший органы ЧК в Сибири и на Дальнем Востоке. Любимец московских чекистов француз Делафар весной 1919-го отправился нелегально в Одессу, вести агитацию среди своих соотечественников. 

Был выслежен французской контрразведкой и расстрелян. Умер, отказавшись от повязки на глаза, со словами «Да здравствует мировая революция!». Отступая под натиском деникинских войск, красные оставили в их тылу несколько сотен нелегалов, в основном под видом заключенных в тюрьмах. Чекист Муравьев сумел внедриться в окружение Антонова, организатора Тамбовского восстания. С его помощью удалось выманить нескольких руководителей повстанцев в Москву, Тулу, Воронеж и там арестовать. Эти сотрудники ВЧК для Дзержинского «братья». На случай их провала, сулящего неизбежную мучительную смерть, конечно, надо позаботиться, на кого их можно поменять. Да, наметить заложников.

Феликс Эдмундович старается держаться настороже, но часто он бывает слишком доверчив и неосторожен. Мельгунов, к примеру, на допросе у Петерса не стащил бы документ из дела (да и разговор их не длился бы три часа). В 1918 году в Петроградской ЧК на высокой должности под фамилией Орлинский работал бывший царский контрразведчик Орлов. Дзержинский его узнал (бывал у него на допросах), но почему-то поверил, что тот искренне сотрудничает с большевиками. Осенью «Орлинский» был разоблачен как белый агент, хотя сумел уйти. А мятеж левых эсеров 6 июля? Он готовился чуть ли не в кабинете у председателя ВЧК (Александрович имел свободный доступ к печати и кассе)!

С момента объявления Совнаркомом красного террора к главе Всероссийской чрезвычайной комиссии приходит международная известность. Особого свойства, да. Его начинают называть «красным палачом». Как относится к этому Феликс Эдмундович? В принципе спокойно, ведь это — «буржуазная пресса». А для дела революции только польза, что перед ее карающим мечом трепещут. Он пишет сестре Альдоне: «Для многих нет имени, страшнее моего» — пожалуй, не без гордости. Вместе с тем председателю ВЧК нравится демонстрировать, что в жизни он не так страшен. После допроса — вручить подозреваемому пропуск на свободный выход; посмотрев в изумленные глаза, сказать: «А чему вы удивляетесь? Вы думали, что чекисты звери? Нет, мы невиновных не сажаем! До свидания». Кажется, преподносить неожиданности такого рода Феликсу Эдмундовичу доставляет удовольствие. Он ведь не жесток.

Но что думают о нем за границей жена, подрастающий сын? Дзержинский пишет Софье Сигизмундовне в Швейцарию: «Обо мне ты можешь иметь искаженные сведения из печати, и, может быть, уже не стремишься так ко мне». В первых числах октября — в разгар красного террора — председатель ВЧК выезжает на встречу с семьей. Поездку эту Феликс Эдмундович предпринял по настойчивому совету Якова Свердлова, рассказывала вдова председателя ВЦИКа Клавдия Новгородцева. Выздоравливающий Ленин поддержал. По-видимому, так и было. Вряд ли сам Дзержинский стал бы проситься в отпуск в столь тревожное для революции время. Но в октябре Красная армия наступает, заговоры как будто раскрыты. А без семьи, живя в кабинете с умывальником, их товарищ долго не протянет, могли рассудить Ленин и Свердлов. Так или иначе, Феликс Эдмундович сбрил бородку, усы, шевелюру, приоделся по-заграничному и с документами на имя Феликса Доманского сел на поезд.

С ним отправили Варлаама Аванесова, секретаря президиума ВЦИКа — возможно, на случай дипломатических затруднений.

Софья Сигизмундовна в тот момент работала в Берне секретарем советской дипломатической миссии, открывшейся в сентябре. Жила она с сыном в маленьком пансионе. Дзержинский о своем приезде ее не оповещал, и можно представить, с каким удивлением после почти восьмилетней разлуки она смотрела на этого бритого, стриженного наголо мужчину, худого, казавшегося ей пожилым. Маленький Ян знал отца только по фотоснимкам — пришлось знакомиться заново. Заботливый родитель привез ему конструктор, купленный в Берлине.

Из сумрачного Берна семья уехала в живописный Лугано. Кофе на балконе гостиницы, озеро в окружении гор...

— Однажды, совершая прогулку по Лугано, — рассказывал Ян Феликсович Дзержинский, — отец встретился чуть ли не лицом к лицу с иностранным агентом Локкартом, которого он в Москве не так давно допрашивал. К счастью, агент этот отца не признал.

Зная характер Феликса Дзержинского, мы можем смело предположить, что желания задержаться в этом раю он не испытывал. Стыдно предаваться мещанским радостям, когда товарищи изнемогают в борьбе. Скоро семья воссоединится в Москве. Через неделю Феликс Эдмундович отправился в обратный путь через Берлин.

Имел ли Дзержинский какое-нибудь партийное задание, нелегально направляясь за рубеж? Не исключено. В Берлине ведут борьбу старые и наиболее преданные в среде социал-демократии союзники большевиков — Карл Либкнехт и Роза Люксембург. Есть что обсудить. Несомненно, бывший польско-литовский социал-демократ хотел встретиться с Розой. Но она в тюрьме. В немецкой столице Феликс Эдмундович, ожидая возможности выехать в Россию, провел время не без пользы, о чем свидетельствует его письмо от 28 октября: «Либкнехт полностью солидаризируется с нами».

Вскоре Карл и Роза поднимут восстание и после ареста будут убиты конвоирами. За смерть Либкнехта — члена рейхстага, власти извинятся. А тело забитой ружейными прикладами Люксембург конвоиры бросят в канаву. Можно представить, каково это узнать московским революционерам. Роза и Карл постоянно призывали Ленина к сдержанности. Нет, не получается делать революцию в перчатках. Не хочешь быть наковальней — стань молотом!

В последних числах октября председатель ВЧК вернулся в Москву. Едва ли он сильно рисковал, принимая такое путешествие. Ему ли, опытному подпольщику, умевшему уходить от первоклассной варшавской полиции, опасаться германских, тем более швейцарских полицейских, которые никогда толком не боролись с революционерами-нелегалами? Пощекотал себе нервы, вспомнил молодость. К тому же товарищи не оставили бы его в беде. Наверняка в Кремле наметили, кого, в случае чего, поменяют на Дзержинского.

В феврале 1919-го в Москву на Александровский (ныне Белорусский) вокзал приехали из эмиграции жена и сын Дзержинского. Шофер председателя ВЧК Тихомолов вспоминал: «Они вышли из среднего подъезда, и я заметил, что они очень скромно одеты. Запомнился мне Ясик — худенький мальчик, застенчивый, в очках. На голове у него была вязаная шапочка с помпоном. Феликс Эдмундович был счастлив, радостно улыбался и ласкал сына». Дзержинским выделили квартиру в Кремле в Кавалерском корпусе. У них наконец-то появился свой дом.

Распорядок дня у Феликса Эдмундовича с тех пор изменился не сильно. Поздно вечером он почти всегда оказывается в своем кабинете на Большой Лубянке. И только спать теперь уезжает домой. Летом и ранней осенью семья живет на даче в подмосковном Любанове. Здесь Дзержинскому иногда удается отвлечься от работы. Он ходит на охоту, катается на лодке по живописной реке, долго гуляет по лесу. Находясь на отдыхе в Крыму, много плавает и занимается греблей. Море Феликс Эдмундович любит, особенно штормовое. В бурю он подолгу сидит на берегу, любуясь грозной стихией.

Кредов С. А. Дзержинский — М.: Молодая гвардия, 2013.

10:33 03/10/2013

www.istpravda.ru

Сергей Кредов: «Соловецкому камню на Лубянке не место» - Литфонд

В издательстве «Молодая гвардия» вышла первая в постсоветской России биография Феликса Дзержинского, обещающая стать хитом Московской книжной ярмарки (ММКВЯ-2013). Автор, известный историк и публицист Сергей Кредов, не стремясь ни демонизировать, ни обелять своего героя, создал объективный портрет на фоне эпохи. «Культура» встретилась с писателем.

культура: Сейчас активно идет процесс переосмысления советского прошлого. Выходят книги о Сталине, Жукове, Андропове. Что сподвигло Вас написать о председателе ВЧК? Кредов: В первую очередь, это крупная историческая личность, о которой можно говорить без всякого повода. Хотя, конечно, повод есть. В 2017 году русская революция отметит столетие. Во многом, думаю, этим и объясняется всплеск интереса к советской истории. К такой дате хочется подойти с новым багажом, избавившись от «кратких курсов» любой направленности. Что же касается одиозности моего героя, то, в общем-то, потомки не всегда способны рассудить правильно. Мы с вами одинаково относимся к теме репрессий и расстрелов, и от некоторых приказов, подписанных Дзержинским на посту председателя ВЧК, волосы встают дыбом. Но важно понимать, что на тот момент он был руководителем спецслужбы воюющей страны. Действовали законы не мирного времени, которые всегда примерно одинаковы. Обратимся к событиям 1812 года: в воспоминаниях Дениса Давыдова рассказывается о том, как он вместе с товарищами, бравыми гусарами, потомственными дворянами, доставлял в ставку Кутузова пленных французов. В какой-то момент адъютанты сказали — хватит: нам своих солдат нечем кормить, а вы еще этих тащите. Что гусары сделали с очередной партией наполеоновских офицеров? Конечно, расстреляли… На самом деле, в Дзержинском интересно другое. Лично для меня он является примером глубоко религиозной натуры. В идеалах, в мотивации поступков…

культура: В детстве, как известно, Феликс Эдмундович хотел стать ксендзом. Кредов: Да, и в этом нет ничего удивительного. Если вспомнить революционеров-демократов, таких как Чернышевский, Добролюбов, то в основе их мировоззрения изначально лежала религиозность… Считается, что от веры они потом отошли, но это не было отступничеством. Скорее, бунт Ивана Карамазова. Логика такая: если зло существует в мире, если проливаются слезы детей, то как Бог может с этим мириться? Бунт рождался из высоких требований, из поиска лучшего миропорядка. Дзержинский был из той породы, что появляется в годы потрясений, в переломные эпохи. Идеальный герой протеста — честный, мужественный, не струсит, не убежит, не выдаст. Такие, как он, бывают или святыми, или великими грешниками. Все зависит от того, как мы оцениваем ту идею, которой они служат.

культура: Как он пришел в революцию? Кредов: Изначально даже не в революцию, а к марксизму. Причем понимал его как вселенскую гармонию. Учился на последних курсах гимназии и после ряда потрясений, в том числе смерти матери, утратил веру в Бога. Надо сказать, для того времени марксизм был очень естественным исходом подобных духовных поисков — теория немецкого экономиста и философа наилучшим образом объясняла несправедливость мира. Недавно перечитал манифест Маркса, написанный в 1848 году — знаете, потрясающий документ в части осмысления капиталистического этапа развития общества. Он не знал, что будет после капитализма, но по части точности описания общественных процессов, происходящих тогда и имеющих место сегодня — сильная работа.

культура: Вернемся к гимназисту Дзержинскому… Кредов: Честно говоря, Феликс был лучше сегодняшних девятнадцатилетних. Романтичнее. Дворянин, человек достаточно способный, он не думал о том, как получить хлебную профессию, денег заработать. Мечтал сделать жизнь на земле лучше. Сегодня скажут — «сумасшедшая идея». Но тогда было за что бороться. Мы рисуем сусальную картинку дореволюционного прошлого и забываем, что в среднем рабочий день к конце XIX — начале XX века составлял 11–13 часов. Дзержинский являлся, по сути, правозащитником. Никого не взрывал, не стрелял в царя из толпы. Организовывал забастовки с вполне логичными требованиями: о сокращении рабочего дня, об ограничении тяжелого физического труда для детей и женщин. В Германии, например, где социал-демократическая пропаганда была разрешена, его бы не только не посадили, а даже, скорее всего, зарплату ему платили. А в Польше мальчишку хватают, избивают, требуют назвать сообщников. Он чуть не погибает в участке, но никого не выдает. Его сажают в тюрьму, а потом отправляют в ссылку. Там, заболев туберкулезом, он решает, что жить осталось недолго, и надо закончить начатое дело. Бежит. Но не скрывается за границей, а возвращается на передовую, в Варшаву.

культура: Вы сравниваете Дзержинского с Че Геварой. Тоже пламенный революционер и вряд ли большой гуманист. Но команданте остался в памяти людей романтическим героем, тогда как Железный Феликс — зловещим персонажем, символом репрессий. Кредов: Знаете, дьявол — в деталях. Дзержинский был революционером, а не карателем. И никого не пытал.

культура: А как же институт заложников, который он ввел на посту председателя ВЧК? Его легендарная беспощадность? Кредов: Заложников в 1918–1919 годах брали обе стороны: и белые, и красные. И Дзержинский, и Колчак. Вопреки распространенному мнению, Феликс Эдмундович не терпел пыток. Бывший каторжанин презирал такие методы. Даже за избиение подследственного мог поставить к стенке. На необъятных просторах могло все что угодно твориться. Люди счеты сводили. Но в Москве, в Петрограде — нет. Об этом писал Иванов-Разумник в книге «Тюрьмы и ссылки». Он долго сидел в ЧК и потом вспоминал, что ни разу не слышал о пытках. Кстати, в то время под следствием находились не только буржуи (их там было процентов 10–20), а сами большевики: чекисты — за злоупотребления, красноармейцы — за погромы. При всей его беспощадности, попасть на допрос к Дзержинскому считалось большой удачей. Он разговаривал, спорил. О нем доброжелательно отзывались даже его противники.

культура: Например? Кредов: На Западе в 1932 году вышла книга Владимира Орлова, контрразведчика, который работал сначала на Деникина, а потом был агентом белого движения в ВЧК. Он сталкивался с Дзержинским несколько раз: до революции — допрашивал. Затем — как коллега в коридорах Лубянки. Орлов писал в своих мемуарах: «Знал сотни революционеров, но таких как Дзержинский — двух-трех». Как-то Орлов приехал в Москву по делам, пришел к Феликсу Эдмундовичу, сказал, что ему негде поселиться. Тот дал ключ от своего номера в «Национале» — «Иди, живи».

культура: Как Вы относитесь к тому, что памятник Дзержинскому убрали с Лубянки? Кредов: Это просто акт хулиганства. Соловецкому камню на Лубянке не место. Он должен быть где-то, но не там. И люди чувствуют в этом фальшь. Да, Дзержинский олицетворяет ЧК, романтику рожденных революцией, но он не ассоциируется с такими личностями, как Ягода, Ежов. К тому же, Феликс Эдмундович умер в 1926-м году.

культура: Сам? Есть версии, что ему помогли. Кредов: Не думаю. Тогда еще не наступило время заговоров и интриг. Это было время хищников. Хотели бы — расстреляли. Дзержинский с молодых лет страдал туберкулезом. Да и сердце слабое. Еще в 1922-м врачи ему сказали: продолжите так работать, протянете недолго. Так и случилось.

portal-kultura.ru

Сергей Александрович Кредов | КулЛиб

DXBCKT про Измеров: Ответ Империи (Альтернативная история)

Наконец-то по прошествии нескольких месяцев я смог «домучить данную книгу»... С чем меня можно в общем-то и поздравить... Нет, не то что бы данная книга была бесполезна (скучна, бездарна и тп), - просто для чтения данной СИ требуется наличие времени, нужного настроения, и бумажного варианта книги. По сюжету последней (третьей книги) ГГ оказывается в очередной «версии» параллельного мира где СССР и США схлестнулись в очередном витке противостояния. Читателям знакомым с первыми двумя частями решительно нечего ожидать чего-либо «неожиданного» и от третьей книги: все те же попытки инфильтрации, «разговор по душам» со всевидящим ГБ, работа в закрытом НИИ, шпионские интриги с агентами иностранных разведок, покушения и похищения, знакомства и лубоффь с очередными дамами и... размышления на тему «почему у них вышло, а у нас нет»... И если убрать всю динамику и экшен (примерно 30%) и простое жизнеописание окружающей действительности (20%), то оставшиеся 50% займут лишь размышления ГГ о сущности процессов «его родной больной реальности» и их мрачных перспективах. И опять же с одной стороны ГГ немного «обидно за своих» и он тут же принимется доказывать «плюсы и достижения» нового курса своей родной реальности (восстановление страны от времен Горбачевской разрухи и укрепление мощи обороноспособности). Однако вместе с тем ГГ все же признает что вот положение простого человека «у нас» фактически рабское, как и вся система ценностей навязанная нам извне, со времен 90-х годов. Таким образом ГГ осознавая «очередную АИ реальность», с каждым новым открытием «понимает» всю сущность процессов «запущенных у нас». Вывод к которому он приходит однозначен — пока «у него дома» будет царить философия «потреблядства», пока будут работать люди и схемы запущенные еще в 90-х, никакой замечательный президент или правительство не смогут добиться настоящего перелома от произошедшего (со времен краха СССР). А то что мы делаем и строим, (тенденция вроде «на рост») конечно замечательно — но может в любой момент быть «отключено» по команде извне... Так же довольно неплохо описаны способы «новой войны» когда при молчащих орудиях и так и не стартовавших пусковых, достигаются намеченные (врагом) цели и задачи на поражение страны в грядущей войне (применение высокоточного оружия, удар по энергосистеме страны, запуск «случайных событий», хаос и гражданская война и тд и тп.). P.S Данная книгу как я уже говорил, читал «в живую», т.к она была куплена "на бумаге" в коллекцию.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против). Любопытная про Плесовских: Моя вторая жизнь в новом мире (СИ) (Эротика)

Ха-ха.Пролистала. До наивности смешно! 63-ти летняя бабенка попала в тело молодой кобылки в мире , где не хватает женщин. У каждой там свой гарем из мужичков. Ну и отрывается по полной программе с гаремом из 20-ти мужей, которые имеют ее во все возможные дырки. Причем в первую ночь по местному закону, каждому из 20-ти дала .. Н-да, как говориться такое можно выдержать только с магией.. Скучная, нудная порнушка практически без сюжета!!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против). чтун про Атаманов: Верховья Стикса (Боевая фантастика)

Подвыдохся Михаил Александрович. Но, все же, вытянул. Чувствуется, что сюжет продуман до коннца - не виляет, с "потолка" не "свисает". Дай, Муза, ему вдохновения и возможности закончить цикл!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против). чтун про Михайлов: Кроу три (СИ) (Фэнтези)

Руслан Алексеевич порадовал, да, порадовал!!! Ничего скказать не могу, кроме: скорей бы продолжение, Мэтр... (ну, хоть чего-нибудь: хоть Кланы, хоть Кроу)!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против). чтун про Чит: Дождь (Киберпанк)

Вполне себе читабельное одноразовое. Вообще автор нащупал свою схему и искусно её культивирует во всех своих книгах. Думаю, вполне потянет на серию в каком-нибудь покетном формате, ну, или в не очень дорогой корке от "Армады" например... Достаточно затейливо продуманный сюжет, житейский психологизм, лакированные - но не кричащие рояли, happy end - самое оно скоротать слякотный осенний день.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

coollib.net

«Соловецкому камню на Лубянке не место»

Сергей Кредов

культура: Сейчас активно идет процесс переосмысления советского прошлого. Выходят книги о Сталине, Жукове, Андропове. Что сподвигло Вас написать о председателе ВЧК?

Кредов: В первую очередь, это крупная историческая личность, о которой можно говорить без всякого повода. Хотя, конечно, повод есть. В 2017 году русская революция отметит столетие. Во многом, думаю, этим и объясняется всплеск интереса к советской истории. К такой дате хочется подойти с новым багажом, избавившись от «кратких курсов» любой направленности. Что же касается одиозности моего героя, то, в общем-то, потомки не всегда способны рассудить правильно. Мы с вами одинаково относимся к теме репрессий и расстрелов, и от некоторых приказов, подписанных Дзержинским на посту председателя ВЧК, волосы встают дыбом. Но важно понимать, что на тот момент он был руководителем спецслужбы воюющей страны. Действовали законы не мирного времени, которые всегда примерно одинаковы. Обратимся к событиям 1812 года: в воспоминаниях Дениса Давыдова рассказывается о том, как он вместе с товарищами, бравыми гусарами, потомственными дворянами, доставлял в ставку Кутузова пленных французов. В какой-то момент адъютанты сказали — хватит: нам своих солдат нечем кормить, а вы еще этих тащите. Что гусары сделали с очередной партией наполеоновских офицеров? Конечно, расстреляли… На самом деле, в Дзержинском интересно другое. Лично для меня он является примером глубоко религиозной натуры. В идеалах, в мотивации поступков…

культура: В детстве, как известно, Феликс Эдмундович хотел стать ксендзом.

Кредов: Да, и в этом нет ничего удивительного. Если вспомнить революционеров-демократов, таких как Чернышевский, Добролюбов, то в основе их мировоззрения изначально лежала религиозность… Считается, что от веры они потом отошли, но это не было отступничеством. Скорее, бунт Ивана Карамазова. Логика такая: если зло существует в мире, если проливаются слезы детей, то как Бог может с этим мириться? Бунт рождался из высоких требований, из поиска лучшего миропорядка. Дзержинский был из той породы, что появляется в годы потрясений, в переломные эпохи. Идеальный герой протеста — честный, мужественный, не струсит, не убежит, не выдаст. Такие, как он, бывают или святыми, или великими грешниками. Все зависит от того, как мы оцениваем ту идею, которой они служат.

культура: Как он пришел в революцию?

Кредов: Изначально даже не в революцию, а к марксизму. Причем понимал его как вселенскую гармонию. Учился на последних курсах гимназии и после ряда потрясений, в том числе смерти матери, утратил веру в Бога. Надо сказать, для того времени марксизм был очень естественным исходом подобных духовных поисков — теория немецкого экономиста и философа наилучшим образом объясняла несправедливость мира. Недавно перечитал манифест Маркса, написанный в 1848 году — знаете, потрясающий документ в части осмысления капиталистического этапа развития общества. Он не знал, что будет после капитализма, но по части точности описания общественных процессов, происходящих тогда и имеющих место сегодня — сильная работа.

культура: Вернемся к гимназисту Дзержинскому…

Кредов: Честно говоря, Феликс был лучше сегодняшних девятнадцатилетних. Романтичнее. Дворянин, человек достаточно способный, он не думал о том, как получить хлебную профессию, денег заработать. Мечтал сделать жизнь на земле лучше. Сегодня скажут — «сумасшедшая идея». Но тогда было за что бороться. Мы рисуем сусальную картинку дореволюционного прошлого и забываем, что в среднем рабочий день к конце XIX — начале XX века составлял 11–13 часов. Дзержинский являлся, по сути, правозащитником. Никого не взрывал, не стрелял в царя из толпы. Организовывал забастовки с вполне логичными требованиями: о сокращении рабочего дня, об ограничении тяжелого физического труда для детей и женщин. В Германии, например, где социал-демократическая пропаганда была разрешена, его бы не только не посадили, а даже, скорее всего, зарплату ему платили. А в Польше мальчишку хватают, избивают, требуют назвать сообщников. Он чуть не погибает в участке, но никого не выдает. Его сажают в тюрьму, а потом отправляют в ссылку. Там, заболев туберкулезом, он решает, что жить осталось недолго, и надо закончить начатое дело. Бежит. Но не скрывается за границей, а возвращается на передовую, в Варшаву.

культура: Вы сравниваете Дзержинского с Че Геварой. Тоже пламенный революционер и вряд ли большой гуманист. Но команданте остался в памяти людей романтическим героем, тогда как Железный Феликс — зловещим персонажем, символом репрессий.

Кредов: Знаете, дьявол — в деталях. Дзержинский был революционером, а не карателем. И никого не пытал.

культура: А как же институт заложников, который он ввел на посту председателя ВЧК? Его легендарная беспощадность?

Кредов: Заложников в 1918–1919 годах брали обе стороны: и белые, и красные. И Дзержинский, и Колчак. Вопреки распространенному мнению, Феликс Эдмундович не терпел пыток. Бывший каторжанин презирал такие методы. Даже за избиение подследственного мог поставить к стенке. На необъятных просторах могло все что угодно твориться. Люди счеты сводили. Но в Москве, в Петрограде — нет. Об этом писал Иванов-Разумник в книге «Тюрьмы и ссылки». Он долго сидел в ЧК и потом вспоминал, что ни разу не слышал о пытках. Кстати, в то время под следствием находились не только буржуи (их там было процентов 10–20), а сами большевики: чекисты — за злоупотребления, красноармейцы — за погромы. При всей его беспощадности, попасть на допрос к Дзержинскому считалось большой удачей. Он разговаривал, спорил. О нем доброжелательно отзывались даже его противники.

культура: Например?

Кредов: На Западе в 1932 году вышла книга Владимира Орлова, контрразведчика, который работал сначала на Деникина, а потом был агентом белого движения в ВЧК. Он сталкивался с Дзержинским несколько раз: до революции — допрашивал. Затем — как коллега в коридорах Лубянки. Орлов писал в своих мемуарах: «Знал сотни революционеров, но таких как Дзержинский — двух-трех». Как-то Орлов приехал в Москву по делам, пришел к Феликсу Эдмундовичу, сказал, что ему негде поселиться. Тот дал ключ от своего номера в «Национале» — «Иди, живи».

культура: Как Вы относитесь к тому, что памятник Дзержинскому убрали с Лубянки?

Кредов: Это просто акт хулиганства. Соловецкому камню на Лубянке не место. Он должен быть где-то, но не там. И люди чувствуют в этом фальшь. Да, Дзержинский олицетворяет ЧК, романтику рожденных революцией, но он не ассоциируется с такими личностями, как Ягода, Ежов. К тому же, Феликс Эдмундович умер в 1926-м году.

культура: Сам? Есть версии, что ему помогли.

Кредов: Не думаю. Тогда еще не наступило время заговоров и интриг. Это было время хищников. Хотели бы — расстреляли. Дзержинский с молодых лет страдал туберкулезом. Да и сердце слабое. Еще в 1922-м врачи ему сказали: продолжите так работать, протянете недолго. Так и случилось.

Дарья ЕФРЕМОВА

Газета "Культура"

yarcenter.ru

Дзержинский - Сергей Кредов

 

Глава девятая. ПОДНЯВШИЕ МЕЧ ТЕРРОРА

Первые годы XX столетия. Герой этой книги, молодой революционер, мечтает о времени, когда «зло захлебнется в своей ненависти и погибнет». Он не участвует в вооруженной борьбе с самодержавием. Пока...

Будущий вождь революции Ленин еще только пишет статьи, выдержками из которых впоследствии будут доказывать его изначальную приверженность к террору.

На этом моменте задержимся. Сохраняется некоторая недосказанность. Казалось бы, все ясно: вот одна ленинская цитата, вот другая...

«Начинать нападения, при благоприятных условиях, не только право, но прямая обязанность всякого революционера. Убийство шпионов, полицейских, жандармов, взрывы полицейских участков, освобождение арестованных, отнятие правительственных денежных средств для обращения их на нужды восстания, — такие операции уже ведутся везде, где разгорается восстание...»

Ленин, «Задачи отрядов революционных армий», октябрь 1905 года (статья тогда не была опубликована). Автор призывает членов революционных отрядов вооружаться кто чем может, от ружей и бомб до подручных средств — кастетов, тряпок с керосином для поджога, гвоздей против кавалерии, быть готовыми с верхних этажей обливать правительственные войска кипятком.

Из ленинских призывов к насилию составлялись многостраничные брошюры. Напрашивается вывод: в октябре 1917-го к власти в стране пришел человек, издавна готовивший страну к красному террору.

А теперь попробуем объяснить следующее. В первых числах апреля 1917 года в революционный Петроград из эмиграции приезжает вождь большевиков. Поскольку он отказывается сотрудничать с деятелями Февраля и начинает готовить «свою» революцию, то сразу попадает под шквал обвинений. Он — опасный человек. Демагог. Разжигает низменные чувства толпы. Горстка авантюристов под его руководством, преждевременно взяв власть, загубит все дело социалистической революции. То и се ему предъявляют, вплоть до сотрудничества с немецким Генштабом. Однако в жестокости и приверженности к террору вождя большевиков тогда не обвиняли. Хотя многие знали его по эмиграции прекрасно. Читали его статьи, книги...

Все становится на свои места, если посмотреть, что писали и говорили в то же время другие политики, даже не очень радикальные. В 1905 году «Искра», издававшаяся интеллигентными социал-демократами, меньшевиками, давала уроки уличных боев. В Москве и Петербурге маячил призрак Парижской коммуны. Это сказалось на тоне революционной печати. Лидер большевиков стремился встроиться в этот процесс — в своей манере, хорошо известной другим социалистам. А вот идеолог эсеров Виктор Чернов погромных статей не писал. Однако его партия вела настоящую войну с правительственными чиновниками, с сотнями жертв.

А кто тогда не призывал к террору?

Керенский, незадолго до Февраля: «Как можно законными средствами бороться с теми, кто сам превратил закон в орудие издевательства над народом! С нарушителями закона есть только один путь — физическое уничтожение!»

Плеханов: «Успех революции — высший закон, и если бы ради успеха революции потребовалось временно ограничить действие того или иного демократического принципа, то перед таким ограничением преступно было бы останавливаться».

Кадет Маклаков, брат министра внутренних дел, в 1915 году сказал, что для спасения России подошел бы «вариант 1801 года» (имел в виду убийство императора Павла).

Великая княгиня Мария Павловна, вдова Владимира Александровича Романова — дяди Николая II, сказала председателю Думы Родзянко об императрице Александре Федоровне: «Ее необходимо уничтожить».

А уж царствующим Романовым кто только не желал страшных кар! На одном из ранних съездов РСДРП обсуждался вопрос об отношении социал-демократов к смертной казни. Предлагалось требовать ее отмены. Кто-то воскликнул: «Что ж это, и Романова нельзя казнить?!» В зале раздались смешки. Действительно, нелепость: революция без казни царя!

В 1907 году муха всеобщей политизации укусила лирического поэта Бальмонта. Он выпустил сборник «Песни мстителя» и в нем стихотворение о «царе-висельнике», которое начиналось словами: «Наш царь — Мукден, наш царь — Цусима, / Наш царь — кровавое пятно...», а заканчивалось пророчеством-пожеланием: «Кто начал царствовать — Ходынкой, / Тот кончит — встав на эшафот». Поэту-гражданину пришлось несколько лет отсиживаться за границей. Жалели.

Убийство восемнадцати представителей царской династии в революцию станет во многом коллективным преступлением, в котором исполнители поставили последнюю точку. Не зря же совестливый князь Георгий Львов, первый председатель Временного правительства, в эмиграции каялся: «Это я — я их убил». Не дали Романовым уехать за границу. Да там их и не ждали.

* * *

В начале XX века в России взошла звезда партии социалистов-революционеров. Эсеры, считавшие себя наследниками традиций «Народной воли», сделают обществу первую прививку бесчувствия к насилию. Без таких инъекций не появились бы на теле России страшные язвы красного, белого, зеле­ного, черного и всяких прочих терроров.

Руководят боевой организацией партии в пору ее подъема Михаил Гоц, Евно Азеф и Борис Савин­ков. Соответственно — прикованный к постели калека, полицейский провокатор и авантюрист с наследственной склонностью к суициду.

Савинков еще и талантливый литератор, автор мемуаров и близких к жизни повестей с узнаваемыми персонажами. Товарищи по партии недовольны: о некоторых вещах ему следовало бы помолчать. Но честолюбцу, «сверхчеловеку» Савинкову наплевать. Он не прочь насолить этим чистоплюям и демагогам, решившим приостановить деятельность боевого крыла партии после скандала с разоблачением Азефа. Модный автор принят в литературных салонах, дружбой с ним дорожат Мережковский и Гиппиус. После Октября общественность будет с нетерпением ждать, когда же Савинков убьет Ленина...

Подсчитано, что эсеры совершили больше 260 только крупных терактов, в результате которых погибли два министра, 33 губернатора, семь генералов... Монархист Пуришкевич называл общее число погибших чиновников в стране: 20 тысяч. Огромный плакат со списком жертв он развернул в Думе с помощью думских приставов.

Эсеры — мастера составлять программные документы. Они уверяют, что их боевая организация ставит цель довести силы деспотизма до осознания невозможности их дальнейшего существования. Боевики в одной из своих прокламаций писали:

«Цель боевой организации заключается в борьбе с существующим строем посредством устранения тех представителей его, которые будут признаны наиболее преступными и опасными врагами свободы. Устраняя их, боевая организация совершает не только акт самозащиты, но и действует наступательно, внося страх и дезорганизацию в правящие сферы, и стремится довести правительство до сознания невозможности сохранить далее самодержавный строй».

Любопытный пункт содержался в уставе боевой организации. Если партия вдруг решит, что террор нецелесообразен (допустим, правительство примет требования революционеров), то боевики имеют право довести до конца начатые предприятия...

В общем, по уверениям эсеров, идеология первична, а террор — вынужденное средство, спровоцированное самой властью. Но на голову распространителям этих мифов — литератор Савинков. Автор «Воспоминаний террориста» безжалостно свидетельствует:

«В Женеве, по случаю убийства Плеве, царило радостное оживление. Партия сразу выросла в глазах правительства и стала сознавать свою силу. В боевую организацию поступали многочисленные денежные пожертвования, являлись люди с предложением своих услуг». И еще: «В то время боевая организация обладала значительными денежными средствами: пожертвования после убийства Плеве исчислялись многими десятками тысяч рублей. Часть этих денег отдавали партии на общепартийные дела».

Начинали с народовольческой идеологии, пришли к бизнес-предприятию. Боевая организация эсеров — это корпорация убийц. Она кормит партию. Создает ей авторитет. Савинкову и подобным ему льстит ореол великих и ужасных. Виктор Чернов и другие руководители «мирного крыла» организации социалистов-революционеров в курсе дел боевиков. В той мере, в какой того желают.

Готовя покушение на петербургского градоначальника Трепова, боевики устанавливают, что можно без труда убить министра юстиции Муравьева. Но Муравьев вроде «не в плане», репрессиями себя не запятнал. Но ведь как просто убить! Буквально вертится у террористов под носом этот беспечный Муравьев. Трудно, что ли, придумать обоснование? Возникает дискуссия в руководстве. Савинков, конечно, «за»: покушение на Трепова может сорваться, так хоть — министра юстиции. Муравьев чудом уцелел: сначала дрогнули метальщики, а затем он на свое счастье вышел в отставку.

Организацию объединяет дух рыцарства и братства. Савинков умело поддерживает эту атмосферу. Своих соратников он описывает с любовью и восхищением, будто не имеет отношения к тому, как складываются дальше их судьбы. Вот, например, Егор Сазонов, взорвавший министра внутренних дел Плеве, «истинный сын народовольцев, фанатик революции, ничего не видевший и не признававший кроме нее»:

«Сазонов был молод, здоров и силен. От его искрящихся глаз и румяных щек веяло силой молодой жизни. Вспыльчивый и сердечный, с кротким, любящим сердцем, он своей жизнерадостностью только еще больше оттенял тихую грусть Доры Бриллиант. Для него террор прежде всего был личной жертвой, подвигом. Но он шел на этот подвиг радостно и спокойно, точно не думая о нем, как он не думал о Плеве. Революционер старого, народовольческого, крепкого закала, он не имел ни сомнений, ни колебаний. Смерть Плеве была необходима для России, для революции, для торжества социализма. Перед этой необходимостью бледнели все моральные вопросы на тему о “не убий”».

Савинков — Сазонову перед покушением:

— Как вы думаете, что будем мы чувствовать после... после убийства?

Сазонов, не задумываясь:

— Гордость и радость.

— Только?

— Конечно, только.

А потом он писал Савинкову из Сибири: «Наше рыцарство было проникнуто таким духом, что слово “брат” еще недостаточно ярко выражает сущность наших отношений».

Сазонов уцелеет при покушении, но взрывом ему расплющит ногу, оторвет на стопе два пальца. Он покончит с собой на каторге. А «брат» Савинков продолжит свою миссию организатора убийств и совратителя юных душ.

Еще один типаж — упоминавшаяся Дора Бриллиант:

«Молчаливая, скромная и застенчивая, Дора жила только одним — своей верой в террор. Признавая необходимость убийства Плеве, она вместе с тем боялась этого убийства. Она не могла примириться с кровью, ей легче было умереть, чем убить. И все-таки ее неизменная просьба была — дать ей бомбу и позволить быть одним из метальщиков. Ключ к этой загадке (для Савинкова его «живые бомбы» — материал для наблюдения. — С. К.), по-моему, заключается в том, что она, во-первых, не могла отделить себя от товарищей, взять на свою долю, как ей казалось, наиболее легкое, оставляя им наиболее трудное, и, во-вторых, в том, что она считала своим долгом переступить тот порог, где начинается непосредственное участие в деле. Террор для нее окрашивался прежде всего той жертвой, которую приносит террорист. Эта дисгармония между сознанием и чувством глубоко женственной чертой ложилась на ее характер. Вопросы программы ее не интересовали. Ее дни проходили в молчании, в сосредоточенном переживании той внутренней муки, которой она была полна. Она редко смеялась, и даже при смехе глаза ее оставались строгими и печальными».

И еще персонаж:

«Ивановская прожила свою тяжелую жизнь в тюрьмах и ссылке. На ее бледном, старческом, морщинистом лице светились ясные, добрые материнские глаза. Все члены организации были как бы ее родными детьми. Она любила всех одинаково, ровной и тихой, теплой любовью. Она не говорила ласковых слов, не утешала, не ободряла, не загадывала об успехе или неудаче, но каждый, кто был около нее, чувствовал этот неиссякаемый свет большой и нежной любви. Тихо и незаметно делала она свое конспиративное дело и делала артистически, несмотря на старость своих лет и на свои болезни. Сазонов и Дора Бриллиант были ей одинаково родными и близкими».

И какая-то совсем изломанная натура:

«Мария Беневская, знакомая мне еще с детства, происходила из дворянской военной семьи. Румяная, высокая, со светлыми волосами и смеющимися голубыми глазами, она поражала своей жизнерадостностью и весельем. Но за этою беззаботною внешностью скрывалась сосредоточенная и глубоко совестливая натура. Именно ее, более чем кого-либо из нас, тревожил вопрос о моральном оправдании террора. Верующая христианка, не расстававшаяся с Евангелием, она каким-то неведомым и сложным путем пришла к утверждению насилия и к необходимости личного участия в терроре».

У Беневской при подготовке покушения на адмирала Дубасова в руках взорвется запал. Она станет инвалидом: лишится кисти левой руки и двух пальцев на правой. Другой террорист, Моисеенко, женится на Беневской и последует за ней на каторгу.

Типажи на любой вкус. Наконец, Савинков представляет самого известного персонажа из своей коллекции. Сын околоточного надзирателя из Варшавы Иван Каляев взорвал 4 февраля 1905 года в Москве великого князя Сергея Александровича, дядю царя.

«Каляев любил революцию так глубоко и нежно, как любят ее только те, кто отдает за нее жизнь. Он любил искусство. Когда не было революционных совещаний, он подолгу и с увлечением говорил о литературе. Говорил он с легким польским акцентом, но образно и ярко. Имена Брюсова, Бальмонта, Блока, чуждые тогда революционерам, были для него родными. Для людей, знавших его очень близко, его любовь к искусству и революции освещалась одним и тем же огнем, — несознательным, робким, но глубоким и сильным религиозным чувством. К террору он пришел своим особенным, оригинальным путем и видел в нем не только наилучшую форму политической борьбы, но и моральную, быть может, религиозную жертву».

Будущее Каляев представлял как царство террора. Эсер без бомбы — не эсер. Идеальной страной ему представлялась тогдашняя Македония. Но — ничего, и в России когда-нибудь все станут террористами. Будет и у нас своя Македония, разгорится пожар, крестьяне возьмутся за бомбы...

Кличка Каляева — «Поэт».

Он считается примером «благородного» террориста. Каляеву поручили взорвать великого князя Сергея Александровича. Сделал он это со второй попытки. В первый раз, подойдя к карете князя, он увидел в ней детей и не стал бросать бомбу. Такова версия «Поэта». Ее примут на веру.

Как же легко утверждаются в нашем обществе мифы! Откроем «Воспоминания террориста».

Чем виноват перед эсерами великий князь? В бытность Сергея Александровича московским генерал-губернатором случилась трагедия Ходынки — но тому уже десять лет. Сергей Александрович считается слабым администратором и недалеким человеком. Главное же, что он носит фамилию «Романов» и передвигается по городу без охраны. Значит, покушение обещает быть громким и легким по исполнению. О чем еще мечтать боевой организации? Выгодное во всех отношениях предприятие.

2 февраля 1905 года «Поэт» поджидает карету Сергея Александровича у Большого театра. В ней он обнаруживает рядом с жертвой его жену и двоих детей (племянников князя). Каляев отказывается от намерения. Психологически это объяснимо. Террорист идет на смерть. Он все для себя решил. Но какая-то часть его сознания продолжает цепляться за жизнь, ожидать непредвиденных обстоятельств, которые позволили бы ему задержаться на этом свете. В карете дети! Смена сценария. Он уходит с места покушения, направляется к товарищам, чтобы объяснить им свое решение. Но ему уже стыдно...

Так и произошло с Каляевым. Встретившись с Савинковым в Александровском саду, он уверяет, что не мог убить детей. Но если товарищи настаивают... Тогда он тем же вечером повторит попытку, когда князь будет возвращаться из театра. И без колебаний убьет всю семью вместе с детьми. Что скажут товарищи?

«От волнения Каляев не мог продолжать. Он понимал, как много поставил на карту: не только рискнул собой — рискнул всей организацией. Его могли арестовать с бомбой в руках у кареты, и тогда покушение откладывалось бы надолго».

Савинков, несомненно, оценил пропагандистское значение этого эпизода и решил сохранить его для истории. Не стоит повторять попытку. Ведь убить князя так просто. Действительно, через два дня «Поэт» хладнокровно разорвал на части Сергея Александровича, а также покалечил его кучера Ру-динкина. В одной из московских газет событие 4 февраля 1905 года освещалось так:

«Взрыв бомбы произошел приблизительно в 2 часа 45 минут. Он был слышен в отдаленных частях Москвы. Особенно сильный переполох произошел в здании суда. Заседания шли во многих местах, канцелярии все работали, когда произошел взрыв. Многие подумали, что это землетрясение, другие, что рушится старое здание суда. Все окна по фасаду были выбиты, судьи, канцеляристы попадали со своих мест. Когда через десять минут пришли в себя и догадались, в чем дело, то многие бросились из здания суда к месту взрыва. На месте казни лежала бесформенная куча вышиной вершков в десять, состоявшая из мелких частей кареты, одежды и изуродованного тела. Публика, человек тридцать, сбежавшихся первыми, осматривала следы разрушения, некоторые пробовали высвободить из-под обломков труп. Зрелище было подавляющее. Головы не оказалось; из других частей можно было разобрать только руку и часть ноги. В это время выскочила Елизавета Федоровна в ротонде, но без шляпы, и бросилась к бесформенной куче. Все стояли в шапках. Княгиня это заметила. Она бросалась от одного к другому и кричала: “Как вам не стыдно, что вы здесь смотрите, уходите отсюда”. Лакей обратился к публике с просьбой снять шапки, но ничто на толпу не действовало, никто шапки не снимал и не уходил. Полиция же это время, минут тридцать, бездействовала... Уже очень нескоро появились солдаты и оцепили место происшествия, отодвинув публику».

Голову Сергея Александровича нашли на крыше одного из ближайших домов. В обществе ходила изысканная шутка: недалекому великому князю «наконец-то пришлось пораскинуть мозгами».

Каляев выжил. Ему остается только писать письма и произносить речи — для истории. Поклонник Брюсова, Бальмонта и Блока мгновенно на короткое время стал знаменитее их всех. Возможно, к этому и стремился поэт-графоман, сын околоточного надзирателя. Программа движения для него, как и для других савинковцев, «не имела значения». Он пишет письмо товарищам. Выживший смертник — о своем теракте:

«Я бросал на расстоянии четырех шагов, не более, с разбега, в упор, был захвачен вихрем взрыва, видел, как разрывалась карета. После того, как облако рассеялось, я оказался у остатков задних колес. Помню, в меня пахнуло дымом и щепками прямо в лицо, сорвало шапку. Я не упал, а только отвернул лицо. Потом увидел шагах в пяти от себя, ближе к воротам, комья великокняжеской одежды и обнаженное тело... Шагах в десяти за каретой лежала моя шапка, я подошел, поднял ее и надел. Я огляделся. Вся поддевка моя была истыкана кусками дерева, висели клочья, и она вся обгорела. С лица обильно лилась кровь, и я понял, что мне не уйти, хотя было несколько долгих мгновений, когда никого не было вокруг. Я пошел... В это время послышалось сзади: “держи, держи”, — на меня чуть не наехали сыщичьи сани, и чьи-то руки овладели мной. Я не сопротивлялся. Вокруг меня засуетились городовой, околоток и сыщик противный... “Смотрите, нет ли револьвера, ах, слава богу, и как это меня не убило, ведь мы были тут же”, — проговорил, дрожа, этот охранник. Я пожалел, что не могу пустить пулю в этого доблестного труса. “Чего вы держите, не убегу, я свое дело сделал”, — сказал я... “Давайте извозчика, давайте карету”. Мы поехали через Кремль на извозчике, и я задумал кричать: “Долой проклятого царя, да здравствует свобода, долой проклятое правительство, да здравствует партия социалистов-революционеров!” Меня привезли в городской участок... Я вошел твердыми шагами. Было страшно противно среди этих жалких трусишек... И я был дерзок, издевался над ними».

В Пугачевской башне Бутырской тюрьмы, где содержался «благородный» террорист, его посетила вдова погибшего — великая княгиня Елизавета Федоровна...

«Мы смотрели друг на друга, не скрою, с некоторым мистическим чувством, как двое смертных, которые остались в живых. Я — случайно, она — по воле организации, по моей воле, так как организация и я обдуманно стремились избежать лишнего кровопролития.

И я, глядя на великую княгиню, не мог не видеть на ее лице благодарности, если не мне, то во всяком случае судьбе за то, что она не погибла».

Он ей жизнь даровал. Она пришла его благодарить. Елизавета Федоровна протянула убийце иконку со словами: «Я буду молиться за вас». Каляев в письме товарищам так объяснял ее жест: «Это было для меня символом признания с ее стороны моей победы, символом ее благодарности судьбе за сохранение ее жизни и покаяния ее совести за преступления великого князя».

«Поэт» на сцене, хочет эффектно умереть под аплодисменты зрителей. Внимание общества чрезвычайно ему льстит. Но тут пошло наперекосяк. В прессе его представили кающимся грешником, получившим прощение от Елизаветы Федоровны. Графоман строчит послание несчастной княгине:

«Мне следовало отнестись к вам безучастно и не вступать в разговор. Но я поступил с вами мягче, на время свидания затаив в себе ту ненависть, с какой я отношусь к вам. Вы оказались недостойной моего великодушия. Я не объявлял себя верующим и не выражал какого-либо раскаяния».

На судебном заседании 5 апреля Каляев произнес длиннющую речь, которой рукоплескала тог-дашная революционная общественность:

— Я — не подсудимый перед вами, я — ваш пленник. Мы — две воюющие стороны. Вы — представители императорского правительства, наемные слуги капитала и насилия. Я — один из народных мстителей, социалист и революционер. Нас разделяют горы трупов, сотни тысяч разбитых человеческих существований и целое море крови и слез, разлившееся по всей стране...

Тра-та-та...

Истерик, позер, одержимый манией «красиво» уйти из жизни. Один из тех убийц, для кого «программа не имела значения». А легенда о благородном террористе жива.

Еще одна соратница Савинкова, Татьяна Леонтьева (дочь якутского вице-губернатора, светская барышня), в 1906 году в Швейцарии во время завтрака в отеле вдруг начала палить из пистолета в пожилого француза по фамилии Мюллер, сидевшего за соседним с нею столом. Она ошибочно приняла его за российского министра внутренних дел Дурново. Француз выжил. Швейцарский суд приговорил Леонтьеву к... четырем годам тюремного заключения.

litresp.ru


Смотрите также